Кроме этой четвёрки, возле входа спиной ко мне сидел здоровенный фермер и что-то уплетал, оттопырив локти.

Не знаю, то ли таверну когда-то так стилизовали, то ли на постройку действительно пошла платформа от небольшой фермы. Даже навес был под стать: сетка, которую приподнимало ввысь несколько плоских баллонов. Фермеры наверняка чувствуют себя здесь как дома…

Я вошёл, поздоровался, мне ответили. Сунь Чу радостно поклонился.

Конечно, как ему не радоваться: мы не виделись уже два года. А то и побольше.

Первым делом я испросил воды для Собаки, вторым – для себя. Из быстрой еды у Сунь Чу нашлись только сырные лепёшки с зелёным луком и холодные бобы; и то и другое перед дорогой я есть не мог категорически. А ждать полчаса, пока он приготовит нормальную еду… Я втянул слюну, купил полдюжины рисовых палочек с мёдом, сгрёб толстые медяки сдачи и спросил как бы между прочим:

– А чья это ферма там? Мне показалось, что сургановская.

– Да, – кивком подтвердил моё смелое предположение Сунь Чу.

– И что же сургановские делают здесь?

– Что-то продают…

Сунь Чу перевёл взгляд за моё плечо. Мне не требовалось даже оборачиваться, чтобы понять: там возник серый.

Но я всё-таки повернулся, всем телом демонстрируя миролюбие.

– Чего ты тут распускаешь язык? – Серый был молод, лет двадцати пяти, беззуб и слегка косоглаз; я присмотрелся: видимый только в ультрафиолете иероглиф над левой бровью говорил, что он «третий ребёнок в семье» – то есть рукавишник самого низкого пошиба, которого не жалко и за которого не станут кроваво мстить, а просто истребуют виру. Такие бывают самыми наглыми и беспощадными.

– Если я вас чем-то задел, прошу прощения, – сказал я. – Увы, я бываю страшно неловок.