В кубрике было душно, сладко пахло машинным маслом. Стальные, круто расходящиеся к потолку стены раскалились под солнцем. Борька стянул энцефалитку, свитер, тельник, сел на рундук, привалился голой спиной к борту, блаженно прикрыл глаза — жжет...

На столе вполголоса бубнил ламповый древний приемник без футляра.

— Где был?

— За Банным, — ответил Борька, не открывая глаз. Юра налил чаю, поставил перед ним жестяную кружку.

— Чо добыл?

— Ничо, — Борька громко подул на чай. — Михалина опять недодала. На чай, на соль только хватило, рубль остался.

Юра достал из нижнего ящика стола шкатулку с вылущенным перламутром. Борька вынул из нее тонкую пачку денег, вложил рубль и внимательно пересчитал, слюнявя пальцы.

— Сколько уже?

— Семьдесят два... — Борька задумался. — А куда ближе выйдет — на Черное или в Ригу?

— Не знаю... Вроде одинаково. В Мурманске тоже мореходка.

— Не... Там холодно...

Юра спрятал шкатулку обратно.

— Сколько дома-то не был?

— С неделю.

— Сходи. Волнуются.

— Ага, — Борька сразу помрачнел. — Феликс особенно. Все в окно глядит: где же это, мол, Боренька-то наш...

— Ладно, Феликс. О матери думай, мать-то родная.

Борька махнул рукой, снова закрыл глаза. Юра склонился с надфильком над какой-то железкой в тисочках..

Но сколь ни сиди, а домой идти надо. Почему надо, зачем — Борька и сам не знал, но раз в неделю, загодя тоскуя, мучась, шел. Он оделся, погромыхал к двери.

— Тесак оставь, — сказал Юра, не оборачиваясь. — Не в лес идешь.

Борька снял чехол с ножом, бросил на рундук.

А в городе была суета, многолюдье. По проезжей части, выложенной из бетонных плит в два ряда, бесконечной чередой ползли, возвращались в парки грузовики, надолго застревали у перекрестков. Между ними сновали, сигналили, лезли прямо под огромные колеса пестрые легковушки. Рядом по тротуару — таким же плитам, кое-как брошенным в непросыхающую грязь, расходился по домам рабочий люд, гуляли под руку парочки, чинно раскланиваясь со знакомыми, мелькнувшими на другой стороне улицы в просвет между газующих грузовиков.